kommari (kommari) wrote in kpss_ru,
kommari
kommari
kpss_ru

Categories:

Интервью Якова Петровича Рябова, секретаря ЦК КПСС 1976-1979 гг.

Член ЦК КПСС в 1971-1990. Секретарь ЦК КПСС в октябре 1976-июне 1979. Из-за разногласий с Дмитрием Устиновым был освобожден от должности секретаря ЦК КПСС и переведен на работу в Совет Министров СССР.

"Именно такой человек, как Ельцин, мне и нужен"

Все хорошо помнят, кто был предшественником Ельцина-президента, но мало кто знает, кто был предшественником Ельцина — первого секретаря обкома. Этого человека в 1980-е годы даже называли главой свердловской политической мафии в Москве. Накануне своего 75-летия бывший секретарь ЦК КПСС Яков Рябов рассказал о своей жизни и воспитанниках обозревателю "Власти" Евгению Жирнову.

"До инженеров в нашей семье дело вряд ли дойдет"

— Яков Петрович, так как же вы стали "крестным отцом" Бориса Ельцина?
— Почему только Ельцина? И других известных в последние десятилетия политиков — Николая Рыжкова, Олега Лобова, Геннадия Колбина, Юрия Петрова. Я, как и любой другой партийный руководитель, много занимался кадрами — подбирал людей, продвигал их. Точно так же и меня в свое время присмотрели и выдвинули на партийную работу.
— Но ведь Ельцин и Рыжков — люди не без недостатков.
— А кто тогда мог знать, что из них получится? И у кого нет недостатков? Меня тоже многие не любили за настырность, называли бульдозером. Помню, написали на меня анонимку. "Как такой человек может быть секретарем райкома? Я помню его с детства. Он приехал на Уралмаш из деревни, в лаптях. Сопли на кулак наматывал".
— А что, об этом никто не знал?
— Да все знали! Мои родители на самом деле приехали строить Уралмаш из деревни. Мать была штукатуром с нулем классов образования. Отец пограмотнее — три класса. Он воевал в первую мировую, получил солдатские Георгиевские кресты. Потом до 1922 года был командиром Красной армии. Жили мы в уралмашевском поселке, как и все, тяжело — сначала в землянках, потом в бараках. Отец работал столяром и плотником. И в 1939 году ему как стахановцу выделили участок под строительство дома и делянку в уралмашевском лесхозе. Нужно было самим валить лес, делать сруб. Все работали, так что помочь отцу мог только я, 11-летний пацан.
— Отец мечтал, чтобы вы пошли по его стопам?
— Мы с ним тогда говорили о моем будущем. Он мне рассказал, кто такие конструкторы: люди, которые придумывают все. Я решил, что он хочет, чтобы я стал инженером. "Ну, сынок,— говорит отец,— до инженеров в нашей семье дело вряд ли дойдет. Недосягаемое это дело. А вот если бы в нашей семье появился техник, это было бы великое дело". Так что я преодолел все препятствия и поступил в 1942 году в танкостроительный техникум. Одновременно работал на заводе, занимался спортом, общественной жизнью.
— Так вы на партийную работу попали из комсомола?
— Нет, хотя и был членом обкома комсомола. Но в кадровую обойму, как тогда говорили, я попал как производственник на Уральском турбомоторном заводе. Я работал в конструкторском бюро завода, а после техникума поступил на вечернее в Уральский политехнический институт и еще до получения диплома был назначен начальником КБ. Но крутиться вокруг меня товарищи, ответственные за кадры, начали, когда меня назначили начальником цеха. Избрали в партком завода. А через некоторое время выдвинули в секретари парткома — я ни в какую. Директор завода говорит: "От вас все равно не отстанут, соглашайтесь".
— И почему же в вас так вцепились?
— Молодой был, энергичный, упорный. Идет партком. Говорят, что звонит помощник первого секретаря обкома, со мной хочет переговорить первый. А у меня было правило: во время парткома ни на что не отвлекаться. Говорю, что перезвоню, когда освобожусь. Ну, на следующий день первый — Андрей Павлович Кириленко — мне хотел всыпать за строптивость. А я ему объяснил, что был серьезный вопрос — выясняли, почему не можем вовремя сделать турбину на экспорт в Болгарию. Потом Кириленко приехал на завод. Мы ему все показываем, я рассказываю. Директор пытается слово вставить, а Кириленко: "Я тебя не спрашиваю, пусть секретарь говорит". Потом мне предложили стать главным инженером завода. Я уж согласился, да не тут-то было, Кириленко не отдал. "Завтра,— говорит,— он будет у меня секретарем райкома". Я потом и сам так действовал. Нашел человека — веди его, помогай.

"Я объяснил Ельцину, что это неправильный подход"

— И Рыжкова вы таким же образом нашли и вели?
— Его приметил директор Уралмаша Кротов. Рыжков в 1950 году окончил сварочный техникум в Донецке. Его направили на Уралмаш. Учился на заочном и вырос до начальника сварочного цеха. А тогда на Уралмаше шла реконструкция. Важным объектом был цех металлоконструкций. И тогда было принято решение под строительство этого корпуса ввести должность главного сварщика. Кротов говорит мне: "Посмотри Рыжкова. Хороший, перспективный парень. Может, назначить его начальником корпуса и одновременно главным сварщиком завода?" Я с ним подробно не беседовал. Симпатичный, грамотный, молодой. Говорю: "Это твоя номенклатура, а не райкома. Считаешь нужным, ставь пожалуйста. Пусть пойдет".
— А кто его двигал дальше?
— Потом уже начал его проталкивать я. Он лояльный такой, спокойненький, обходительный, мягкий. Директором Уралмаша после ухода Кротова на повышение поставили немолодого человека, и я считал, что Рыжков, который был на 19 лет моложе директора, будет подходящим главным инженером. И я его рекомендовал на утверждение.
— То есть вы считали, что ему следует набраться опыта под руководством специалиста?
— Я и сам в его подготовке принимал участие — жестко критиковал за недостатки в работе, а когда он их исправлял, хвалил.
— Он не обижался?
— Конечно, обижался, но делал все как надо. Поэтому я счел, что его уже можно поставить во главе Уралмаша, когда произошла неприятность с действующим директором. Он повел себя неправильно — запил. Я был вторым секретарем обкома и настоял на назначении Рыжкова, хотя первый сомневался.
— И Рыжков справлялся?
— Ну, как сказать? Он старался, но получалось не всегда. Тогда началась косыгинская реформа экономики, и предприятиям стали спускать планы не помесячно, а поквартально. А внутри директор мог распределять работы так, как считал нужным. И у Николая частенько оказывалось, что в самом тяжелом последнем квартале года половина квартального плана отнесена на декабрь. Он начинал ходить ко мне, жаловаться на поставщиков, смежников: мол, подвели. И просил помочь скорректировать план в сторону уменьшения. Я говорю: "А ты министру звонил?" "Звонил,— говорит,— да он не соглашается". Мне это тоже было ни к чему: не выполнит план Уралмаш, значит, в отстающих окажутся и район, и город. Я уже был секретарем обкома. "Ну, приезжай,— говорю,— позвоним министру". Вызываю Москву, тот ни в какую. Я ему объясняю, что тогда не выполнит план и главк, и все твое министерство. Министр поупирается, да и согласится. А потом спросит: "Этот слюнтяй и нытик Рыжков небось возле тебя сидит?"
— Другого вашего выдвиженца — Ельцина трудно было обвинить в слабохарактерности.
— Он чем-то был похож на меня. Энергичный, упорный. Я познакомился с ним в 1963 году. Он был начальником стройуправления, строил очистные сооружения для производств и города. Работал хорошо, настырно. Мы его выдвинули главным инженером домостроительного комбината, а года через полтора — директором ДСК.
— Строители тоже хронически не выполняли план. Вы и с Ельциным звонили соответствующему министру?
— Там был такой порядок, что все, хочешь или не хочешь, должны были помогать строителям. Если дом до конца года не сдавался, его переносили в план следующего года. То есть деньги, выделенные на такой же дом в следующем году, мы теряли целиком и полностью. Вот и приходилось собирать отовсюду строителей и бросать их на сдачу объектов. Из-за этого однажды случился казус. Пятиэтажка, построенная ДСК, весной развалилась. Оказалось, что бетон в фундаменте, который заливали в мороз, не схватился, а застыл. Ельцина тогда мы представляли к ордену Ленина, но еле отбили для него после этого орден "Знак Почета". Хотя виноват он не был — фундамент делали смежники.
— А как он попал на партийную работу?
— Когда меня избрали вторым секретарем обкома, я почувствовал, что завотделом строительства не тянет: и возраст давал о себе знать, и болезни. Я пригласил Бориса.
— А у вас не было сомнений?
— Так получилось, что несколько моих друзей учились вместе с Ельциным. Я решил спросить их мнение о нем. Они говорили, что он властолюбив, амбициозен, что ради карьеры готов переступить даже через родную мать. "А если ему дать задание?" — спрашиваю. Они говорят: "Любое задание начальства он разобьется в лепешку, но выполнит". Я прямо сказал друзьям, что именно такой человек мне и нужен — он же строительство курировать будет, а не идеологию. Но Борису при встрече я эти претензии высказал. Он сразу вскинулся: "Кто вам сказал?!" Я ему объяснял, что это неправильный подход: "Тебе нужно думать, как искоренить недостатки, а не то, кто о них сказал". Но он потом все равно вычислил этих людей и не давал им хода.
— И как у него складывалась работа в обкоме?
— Отношения с окружающими у него были неважные. Он ведь грубый, резко разговаривал даже с секретарями обкома. Поэтому семь лет заведующим отделом и просидел. За это время избрали двух новых секретарей, а его назначением обошли. Вот тут он и задумался. Стал на глазах меняться, начал искать подход к людям, тому чем-то помог, с этим подружился. Так что когда у нас перевели в Грузию второго секретаря, а я уже был первым, все дружно начали мне говорить, что вторым надо рекомендовать Ельцина. Но я и здесь поступил по-своему — предложил все строительные дела, лесное хозяйство и соцкультбыт передать в ведение одного секретаря обкома и избрать на эту должность Бориса. Считал, что вторым ему быть рановато.
— И все же, уезжая в Москву, вы рекомендовали на свое место именно его.
— Я считал, что он достаточно изменился. А его волевые качества были нужны области. Брежнев тоже удивился: "Почему он? Не член ЦК, не депутат, даже не второй секретарь". Но я сказал, что он справится.
"Да на хрен он нужен со всеми его перекрутками!"
— А вас вытянул в Москву по старой памяти Кириленко?
— Андрей Павлович уехал от нас, когда я был секретарем райкома, и все дальнейшие перемещения происходили уже без него.
— Но вы же не станете уверять, что он не вмешивался в кадровые дела своих выдвиженцев?
— Кириленко агитировал меня пойти в Министерство энергетического машиностроения. Говорит: "Я посоветоваться, только посоветоваться. Создается новое министерство. Не хотели ли бы вы его возглавить?" Я отказался. Там ведь было всего 26 заводов, а в области у меня — тысячи. Не мой уровень, не полезу на эти 26 заводов... Я член ЦК, депутат Верховного совета, что мне еще надо? А на пост секретаря ЦК меня выдвинул не он, а Суслов.
— Вы ведь не входили в число идеологов. При чем же тут Суслов?
— В 1975 году вдруг мне позвонил секретарь ЦК Капитонов и говорит, что обратились западные немцы, чтобы показать по своему телевидению фильм о работе секретаря обкома, и на Политбюро решили разрешить им снимать меня. Но я это дело отбил. Звонит Кириленко. Я снова отбил. Через день звонит Суслов: "Вы почему, товарищ Рябов, не выполняете распоряжения Политбюро ЦК КПСС? Леонид Ильич это мероприятие поддерживает". Деваться стало некуда. С немцами приехал Генрих Боровик, и мотали они меня два месяца. Фильм показали по немецкому телевидению и для делегатов XXV съезда. А тут умер министр обороны маршал Гречко.
— А что там все-таки случилось? Есть совершенно различные версии.
— Мне рассказывали, что произошло следующее. Гречко после игры в теннис вернулся домой и прошел в свой кабинет. Внук побежал за ним звать обедать. Возвращается и говорит: "А дедушка-то не разговаривает". Он умер сидя за столом. Министром обороны назначили Устинова, а место секретаря ЦК по оборонным вопросам освободилось. Устинов хотел, чтобы секретарем ЦК избрали его ближайшего сторонника — председателя Военно-промышленной комиссии Совмина Леонида Смирнова. А Суслов, как мне потом говорили, на Политбюро спросил: "Почему это Смирнов должен везде следовать за Устиновым? Надо рассмотреть кандидатуру кого-нибудь из секретарей обкомов". Вот и сошлись на моей кандидатуре. Мне позвонил Брежнев и пригласил прилететь в Москву. Зачем, почему — не сказал. А чуть позже позвонил его секретарь Дебилов и сказал, что на столе у Леонида Ильича лежит моя объективка и что ходят слухи о моем назначении главой профсоюзов — председателем ВЦСПС. Но оказалось, что секретарем по оборонке.
— Суслов понимал, что Устинов хочет сосредоточить в своих руках все руководство армией и оборонкой?
— Конечно. И наверняка знал, что у меня с Устиновым не совсем гладкие отношения. Испортились они в 1971 году, когда я стал первым секретарем обкома. Наш Уралвагонзавод в Нижнем Тагиле тогда подготовил выпуск танков Т-72. Надо было принимать его на вооружение и начинать выпуск. Но только что в Харькове наладили производство танков Т-64. Военным он не нравился, и его приняли на вооружение только под большим давлением ЦК и самого Устинова. Так же жестко он выступал против нашего Т-72. "Средний танк,— говорит,— у нас уже есть, и другого нам не надо". А я говорю: "Надо!" Устинов, приехав к нам вручать области орден, даже отказался ехать в Нижний Тагил. Но я Устинова все-таки на Уралвагонзавод привез. Показали танк, а он мне говорит: "Знаешь, Яков, ты занимайся своим партийным делом. Что ты в наши вопросы лезешь?!" Ну, меня заело. "Я знаю,— отвечаю,— чем мне заниматься в области, и танк Т-72 в производство пойдет!" "Ну, посмотрим",— говорит Устинов. И началась заваруха.
— И что предпринял Устинов?
— Приехала комиссия. Тем, кто подчинялся Устинову, не нужен наш танк, и все, а военным — приехали генерал армии Павловский, маршал Бабаджанян — танк нравится. Следом приезжает первый замминистра обороны маршал Якубовский и тоже говорит, что наш танк армии нужен. Потом мне звонит Брежнев: "Что там у вас с Устиновым? Что там с танком?" Я ему объясняю, что мы создали прекрасную машину, которая станет не только основой нашей мощи, но и долгие годы будет основой нашего оборонного экспорта и принесет много валюты. Брежнев говорит: "Ладно". И положил трубку.
Дней через пять мне звонит министр обороны маршал Гречко: "Можно прилететь к вам прямо в Нижний Тагил?" Там был рядом аэродром ПВО, и через четыре часа мы с командующим Уральским военным округом встречали там Гречко. Показали ему сборочный цех завода. По конвейеру идут танки, параллельно идет сборка башни, в конце стыкуют, откатывают танк в бокс, заправляют, и вот он загудел и пошел. Гречко говорит: "Интересно".
— Устроили типичную показуху?
— Она только начиналась. Выводим мы его к шоссе, которое шло вдоль корпуса. Вдруг гул. Со скоростью почти 70 км/ч летит Т-72, от булыжника искры летят. За ним второй — скорость такая же, только башня крутится и пушка вверх-вниз. Третий танк остановился, высекая искры, с полного хода прямо возле Гречко. Пришли к директору завода. Спрашиваем у Гречко: "Докладывать?" А он говорит: "Что докладывать, надо танк в производство пускать". Пошли мы с ним к телефону ВЧ, позвонили Брежневу. Гречко докладывает: "Я посмотрел Т-72. Это чудеснейшая машина. Это то, что нужно вооруженным силам. Если вы не будете возражать, я от вашего имени объявлю, что машина принимается на вооружение". Брежнев отвечает: "Тебе решать. А как же с Устиновым?" Гречко говорит: "Да на хрен он нужен со всеми его перекрутками!" Устинов мне этого не простил.

источник

Журнал «Власть» № 11 (514) от 24.03.2003

"Старые танки у нас даже арабы бесплатно не берут!"


"Раньше и такой системы не было"

— Как отнесся Устинов к тому, что вы стали секретарем ЦК по оборонным вопросам? Принял вас в штыки?
— Нет. Он поздравил меня с избранием, мы расцеловались. Посоветовались, кого мне взять помощником. Участок-то мне достался сложный — отделы оборонных отраслей промышленности, административных органов и нефтехимического комплекса. Отдел адморганов ведал вопросами армии, МВД и КГБ. Руководил им генерал-полковник Николай Савинкин, а секторами заведовали тоже генералы. Но самым сложным, конечно, был оборонный отдел. Я почти каждую неделю ездил в города, где были оборонные заводы, или в НИИ. В год получалось примерно 40 городов и около 150 научных и конструкторских организаций.
— И какими были результаты этих поездок?
— Я убедился, что имевшаяся у нас система разработки вооружений поглощает слишком много денег из казны. Разные КБ параллельно вели работу над системами одного и того же назначения. В результате силы главных конструкторов тратились на проталкивание созданных образцов на вооружение армии. Иногда недоработанная и недостаточно испытанная техника запускалась в производство, и из-за этого было немало аварий и катастроф. А в целом такая политика вела к тому, что мы во многих вопросах начали отставать от американцев.
— Вы говорили об этом с Устиновым?
— Множество раз. У нас с этого и начались трения. В 1977 году я вместе с начальником Генштаба маршалом Огарковым и представителями министерств проверял противовоздушную и противоракетную оборону Москвы. Я все посмотрел и понял, что секретарь Московского горкома Николай Егорычев, критикуя эту систему в 1967 году (см. "Власть" #25 за 2002 г.), был прав. Она и в мою бытность, десять лет спустя, оставалась неработоспособной. А Устинов меня выслушал и говорит: "Знаешь, Яков, у нас раньше и такой системы не было".
Потом мы столкнулись по танковому вопросу. У нас были жутких размеров хранилища устаревших танков. Под Свердловском был целый арсенал на тысяче примерно гектаров. Ангары, дома для офицеров. Говорю Устинову: "Дмитрий Федорович, у нас даже арабы бесплатно не берут не только Т-34, но и Т-55. Зачем держать такое количество никому не нужной техники? Давайте спокойно сдадим старые танки в переплавку, дома передадим городам, офицеров отправим служить туда, где они действительно будут полезны". Он разозлился: "А что это тебя так волнует? Мало ли что? Вдруг эти танки пригодятся?"
— Но затраты на хранение старых танков были не самой обременительной статьей военного бюджета. На космос ведь тратили гораздо больше?
— На космических делах мы с ним тоже сталкивались. У нас много лет не получались стыковки. Космонавты летали, Героев получали, а на самом деле не стыковались. Тот же Георгий Береговой только стукнулся с беспилотным кораблем вместо стыковки. В мою бытность не удалось пристыковать "Союз-25" к станции "Салют". А вскоре должны были начаться полеты с космонавтами из соцстран. Через месяц должен состояться первый полет — с чехословацким космонавтом, а проблема так и не решена. Устинов предложил слетать еще раз нашим и посмотреть, что получится. А потом уже запускать иностранцев. Но я настаивал, что, пока не разберемся в причинах неудач, полеты нужно прекратить. Ведь каждый запуск стоил 180 млн руб. (по тогдашнему курсу — $300 млн.—"Власть"). Этот бой я в конце концов выиграл. А Устинов не любил проигрывать.
— Могу предположить, что чаще все-таки выигрывал Устинов.
— Не без того. Так, например, случилось в истории с нейтронными снарядами. Я выступал против большого объема их производства. И со мной был солидарен глава атомной отрасли — министр среднего машиностроения Ефим Павлович Славский. Такой снаряд обходился слишком дорого. Но Устинов настоял. Он ведь был членом Политбюро и имел огромное влияние на Брежнева.
— И вы сдались?
— Это не в моем характере. Я писал записки по вопросам модернизации и унификации вооружений. Запад имел тогда всего шесть или восемь авиационных кресел. А у нас больше сотни. Что ни самолет, то свое кресло. И мы на унификации могли очень много сэкономить. А в конце 1978 года я изучил номенклатуру всех работ по оборонной тематике и пришел к выводу, что, не снижая оборонного потенциала и заказа министерства обороны, мы могли бы сократить их часть и получить экономию в 1979 году в размере 8 млрд руб. Мы подготовили записку, и я показал ее Суслову. Он взял записку, время идет, мы встречаемся на Политбюро, Секретариате, он молчит. Через неделю вдруг звонит: "Зашли бы ко мне, товарищ Рябов!" Возвращает записку и говорит: "Документ хороший, полезный. Но пока несвоевременный".

"Леонида Ильича лечат и вылечат"

— Но ведь считается, что Суслов был вторым человеком в партии и имел огромное влияние.
— Он имел большое влияние. Но в последние годы жизни Брежнева самой большой властью обладала тройка — Устинов, Андропов и Громыко. Сильной фигурой был Черненко. И Суслов старался с ними не ссориться. Помню, в 1977 году, накануне дня рождения Брежнева, мы все собрались перед заседанием Политбюро. Суслов говорит, что надо бы выдвинуть товарища Брежнева на Ленинскую премию по литературе за произведения "Малая земля", "Целина" и другие. А Черненко говорит, что премии присуждаются в апреле и сейчас ставить вопрос нецелесообразно. Суслов помолчал, а потом завел разговор, что надо наградить товарища Брежнева орденом Октябрьской революции. Черненко возразил, что есть решение не награждать этим орденом два раза, а Октябрьская революция у Леонида Ильича уже есть. Суслов опять помолчал и говорит: "А что если присвоить товарищу Брежневу звание Героя Соцтруда?" Черненко предложение поддержал, и так к 71-му дню рождения Брежнев ни с того ни с сего получил очередную звезду Героя. Так что власть находилась в руках тройки и Черненко.
— И все-таки Устинов достаточно долго не мог от вас избавиться?
— Нужен был повод, и Устинов меня подкараулил. Была предвыборная кампания в Верховный Совет СССР. Я баллотировался от Свердловской области, от Нижнего Тагила. Все шло как обычно, я выступал на заводах, и тут первый секретарь горкома попросил меня поговорить еще с членами бюро горкома, секретарями райкомов в узком кругу. Зачем? "Ходят слухи,— говорит,— что Брежнев тяжело болен. Разъясните ситуацию". Я, конечно, сказал, что этот вопрос я обсуждать не собираюсь и чтобы мне его не задавали. Но встретиться согласился. А они мне этот вопрос все-таки сунули: "Брежнев больной, все же это знают, об этом пишут на Западе, скажите вы, как секретарь ЦК..." Я возмутился: "Почему вас это дело беспокоит?! Меня это не волнует. Ну и что, что заболел генеральный секретарь ЦК? Есть Политбюро, которое работает. Есть мы, секретари ЦК, отвечающие каждый за свое направление. А Леонида Ильича лечат и вылечат. И вы меня больше об этом не расспрашивайте".
Об этом разговоре, видимо, доложили Брежневу. Дня через два после моего возвращения в Москву он мне позвонил: "Вот вы с Долгих готовили вопрос по Госплану,— а мы действительно года за полтора до того готовили предложения по укреплению кадров Госплана.— Надо сейчас заняться этим делом. С тобой Суслов поговорит". Минут через двадцать приглашает меня Суслов: "Леонид Ильич с вами говорил?" Объясняю, что говорил. Но только я не понял, что же он хотел. "Есть предложение, чтобы вы стали первым среди первых зампредов Госплана". Я его спрашиваю: "А что такое первый среди первых, когда там 14 замов, причем четыре первых уже есть?" А он в ответ: "Сегодня будет Политбюро". Ну надо так надо. Захожу к Кириленко. Смотрю, он сидит красный весь: "Мне только что позвонил Суслов и сказал, что тебя будут отправлять в Госплан. Я тебя прошу, Яков, не задирайся на Политбюро".
Политбюро началось, мой вопрос решили, и я выступил. Поблагодарил за то, что товарищи помогли мне пройти в ЦК хорошую школу, можно сказать академию. После заседания меня обнял Алексей Николаевич Косыгин и сказал: "Вы не переживайте, в Госплане, в правительстве вы тоже пройдете хорошую школу. Если что, обращайтесь прямо ко мне".
— А в чем заключались обязанности первого среди первых зампредов?
— Меня и самого это интересовало. Председатель Госплана Николай Константинович Байбаков меня так и представил: "Первый среди первых". Я вечером пошел к нему поговорить. Он начал мне объяснять, что я буду замещать его, когда он находится на заседаниях Политбюро, правительства или в поездках. "Так вы ж никуда не ездите",— говорю. И сказал, что должность с неопределенными функциями мне не нужна. Что я хочу конкретный участок работы, и участок серьезный. И вскоре у меня был достаточно широкий фронт работы.
— Но вы проработали в Госплане недолго?
— Андропов тоже так считал. Он пригласил меня летом 1983 года и говорит: "Ты в Госплане полтора года проработал, и хватит". А я проработал там четыре с половиной года. Он предложил перейти в Госкомитет по внешним экономическим связям — ГКВЭС. Сказал, что его председатель Семен Андреевич Скачков уходит на пенсию. С этим был связан, кстати, комический эпизод. Идет Политбюро, Андропов говорит о моем назначении и что Скачков подал заявление об уходе на пенсию. Скачков говорит: "Я не подавал!" Андропов посмотрел на него и сказал: "Не будем углубляться в этот вопрос".
— ГКВЭС, насколько я знаю, был предтечей современного "Росвооружения" — торговал оружием.
— Не только. У нас были большие гражданские проекты в разных странах. В Алжире, например, строили трубопровод, в Индии — металлургические заводы, в других странах — атомные электростанции. Но поставки оружия, запчастей к нему, обслуживание этой техники действительно составляло немалую часть нашей работы. Мы приносили в казну немалые средства, хотя большая часть вооружений продавалась в кредит. Рубль, вложенный в производство оружия на экспорт, приносил два с половиной—три рубля прибыли. Точнее я сказать не могу, поскольку проработал в ГКВЭСе недолго: меня в 1984 году назначили заместителем председателя Совета министров СССР.
— А что стало причиной этого перемещения?
— Умер отвечавший за химический комплекс зампред Леонид Аркадьевич Кастандов. А я в Госплане курировал в числе прочего и химию. И потому председатель правительства Николай Александрович Тихонов предложил меня на этот пост.

"Горбачев был все такой же демагог поверхностный"

— Но его ведь достаточно скоро сменил ваш ученик Рыжков. Как вам работалось под его руководством?
— Он быстро забыл все хорошее, что я для него сделал. Когда я еще работал секретарем обкома, мне позвонили из ЦК и предложили выдвинуть его заместителем министра тяжелого и транспортного машиностроения. Я говорю: "Ну что вы! Директор Уралмашзавода не может быть простым замом министра. Первым замом я его еще отдам". Мне звонил Андрей Павлович Кириленко: "Почему не отдаешь Рыжкова?" Я объяснил, что наши уральские директора завода уходят сразу на министров. Ко мне прислушались. У него, конечно, была перспектива на министра. А потом Байбаков и Кириленко решили сделать его зампредом Госплана. Рыжков отбивался. И мне позвонил Кириленко. "Пригласи,— говорит,— Рыжкова, ты его хорошо знаешь, доведи этот вопрос до ума". Я его убедил, и он стал первым заместителем в Госплане.
— И вскоре вы стали на равных.
— Оба первые зампреды Госплана. Но у Рыжкова был сводный баланс, и он мог перебрасывать материальные ресурсы из отрасли к отрасли, с предприятия на предприятие. Ко мне часто приходили товарищи из оборонки, директора заводов других отраслей, которыми я занимался, и что-то просили. Я шел к Рыжкову и частенько получал отказ. На этой почве у нас начался конфликт. Рыжков в то время переориентировался на Горбачева и начал перебрасывать ресурсы так, как просил Михаил Сергеевич. Вес Горбачева в глазах секретарей обкомов, руководителей отраслей, понятное дело, вырос. Вот на почве перераспределения они и стали соратниками.
— Напряженные отношения сохранились и тогда, когда он стал премьером?
— Я думаю, что у Горбачева была мысль назначить меня первым зампредом Совмина с уклоном в международные и внешнеэкономические дела. Меня часто отправляли главой делегации в зарубежные поездки. Но Рыжкову это дело сразу не понравилось. Как-то, возвратившись, я зашел доложить ему о результатах. А он с какой-то небрежностью ответил, что прочтет мою записку о поездке позднее. Потом начались трения по текущим вопросам. Рыжков, когда пришел в Совмин, начал многое кромсать. Людей менял, структуру. Но меня больше всего возмущало другое. Утром мы собираемся на президиум правительства, о чем-то договариваемся. Он отправляется к Горбачеву, просидит там с ним до вечера, возвращается, и оказывается, что решение принято противоположное тому, о котором мы утром договорились. Захожу к Рыжкову. Говорю, что это неправильная линия, что нужно доверять замам. "Ты пойми,— говорю,— что каждый из них лучше тебя знает свой участок". Он обиделся. Вроде как он теперь мой начальник, а я его, как 20 лет назад, поучаю. Потом я говорил с ним на эту тему еще не раз. И в сердцах сказал: "Ну что ты слушаешь этого демагога, Николай. Если завалится экономика, рыжим будет Совмин, а ты во главе". Он, видимо, доложился Горбачеву. И меня отправили послом во Францию.
— То есть вы оказались посланником перестройки в самом сердце Европы?
— Вы напрасно иронизируете. Это была важная и интересная работа. Только Москва не всегда помогала нам ее делать. Меня тогда поразил Шеварднадзе. Мы были близко знакомы с тех пор, когда я был секретарем ЦК, а он руководил Грузией. Я дважды отдыхал в Абхазии, он меня встречал, мы много общались. И тогда он производил впечатление живого, интересного и грамотного руководителя. А вот после прихода в МИД его как будто подменили. Он стал каким-то равнодушным.
— По отношению к вам?
— По отношению к делу. Он все выслушивал, благодарил за информацию и ничего не говорил. Едем в машине во время его визита во Францию, он молчит. Спрошу что-то, ответит односложно и опять молчит. По-моему, он стеснялся своего плохого русского языка и на переговорах говорил так тихо, что переводчику приходилось домысливать окончания фраз. Почему-то он пытался не брать меня на какие-то официальные встречи. Но ведь есть протокол. И отсутствие посла на переговорах французы могли воспринять как выражение мне недоверия. Приходилось настаивать.
Я думаю, что он тогда уже разочаровался в Горбачеве и задумал отделение Грузии. Он когда приезжал, обязательно собирал представителей грузинской диаспоры во Франции. Ни меня, ни советников посольства на эти встречи не приглашал.
— А вы не были разочарованы в президенте СССР?
— Я знал его с тех пор, когда он был "курортным секретарем", а я — секретарем Свердловского обкома. Я приехал как-то отдыхать в Кисловодск. Вдруг стук в дверь — Горбачев: "Ну как устроились, как отдыхаете?" Посидели, выпили. Он пообещал нам отдых разнообразить. Наутро приезжает первый секретарь горкома, зовет на охоту. "Так сейчас же не сезон",— говорю. А он в ответ: "А в нашем охотхозяйстве — сезон". Ну на охоту я поехал, а зверей стрелять не стал. Это было бы чистым браконьерством.
С годами Горбачев мало изменился. Все такой же был демагог поверхностный. Приезжает с визитом. Я говорю, что надо бы поехать в Страсбург, выступить. Все-таки единую Европу начинают строить, а мы останемся на задворках. Он отмахивается. Еле уговорил. Потом опять говорю: "Хватит с народом на улицах обниматься. Надо выступить в Сорбонне. Французы это оценят". Окружение его — против. Опять настоял, и все газеты написали о блестящем выступлении Горбачева перед лучшими умами Франции.
— И как это оценили?
— Отправили меня в отставку. Я, впрочем, не скрывал, что не разделяю взглядов "прорабов перестройки". Шеварднадзе прислал шифровку с благодарностью за работу и объявлением об отставке. Горбачев при встрече обещал трудоустроить, но я отказался. Он тех, кто был ему беспредельно предан, в 1990 году уже никуда устроить не мог. Так что я освободил его от этой заботы. А он освободил меня от госдачи. За два дня до моего возвращения в Москву моих детей и внуков просто грубо выдворили оттуда. А дачу эту приватизировал потом его помощник Георгий Шахназаров. Такая была эпоха...

источник

Журнал «Власть» № 12 (515) от 31.03.2003


 
Tags: Брежнев, КПСС, Секретариат, ЦК
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments